«Егор Гайдар подобрал с земли арматуру и сказал, что будет драться»

Политика


В серии «ЖЗЛ» вышла первая полная биография либерального реформатора, главы российского правительства в 1992 году Егора Гайдара. Фото: Владимир Яцина/ТАСС

В серии «ЖЗЛ» вышла первая полная биография либерального реформатора, главы российского правительства в 1992 году Егора Гайдара. С разрешения издательства «Молодая гвардия» и авторов, известных российских журналистов Андрея Колесникова и Бориса Минаева «Комсомолка» публикует фрагменты этой книги, посвященные действиям Гайдара в дни августовского путча 1991 года и сразу после них.

НОЧЬ В БЕЛОМ ДОМЕ

19 августа 1991-го Егор Гайдар с семьей был на даче у родителей в Красновидове, где начал работу над новой книгой. Он взял отпуск.

Утром его разбудила жена Мария Аркадьевна, которая первой услышала заявление Государственного комитета по чрезвычайному положению, трагически-возвышенно, в духе Левитана, зачитанное диктором Кирилловым. Отправляясь на рейсовом автобусе в Москву, Гайдар уже в транспорте начал набрасывать заявление своего института.

Красновидово находится примерно в 30 километрах от Москвы по Рижской дороге. Сообщение очень удобное — на машине (в те времена) до центра минут тридцать, на автобусе до «Тушино» тоже. А можно и на электричке от станции «Нахабино». Те же тридцать минут — и ты на Рижском вокзале.

Егор смотрел из окна автобуса на дачные поселки, проносящиеся мимо грузовики, сосны, на старушек, которые спешили на рынок продать крыжовник и смородину, и думал о том, что, в сущности, основная масса населения примет этот резкий политический поворот покорно, а может быть, даже с радостью. Надежда только на энтузиастов, которых разбудила перестройка, в основном в Москве и Питере.

То есть — надежда слабая.

Думал и о том, как быть ему лично — члену партии, директору государственного института. Он сотрудничать с властью точно не будет, тем более что и сама власть явно раскололась.

То, что в этот момент Гайдар оказался не в официозной «Правде», а в коллективе единомышленников, который сам же и набирал, было настоящим счастьем. К концу автобусного маршрута он уже выработал ясный и понятный план действий.

Вечером того же дня мужчины Института были уже среди защитников Белого дома. Николай Головнин вспоминал, что Егор подобрал с земли железную арматуру и понес с собой: «Зачем, Егор?» — «Чем же еще я буду драться?»

Прозвучало немного смешно — вокруг Белого дома уже стояли танки, но решимость была проявлена.

Алексей Головков, старый знакомый по ЦЭМИ (Центральный экономико-математический институт РАН — прим. «КП»), а в тот момент сотрудник российского Верховного Совета, провел Гайдара с собой внутрь Белого дома. Коллеги из института остались снаружи, на баррикадах, и ночью — у костров.

В ночь с 19 на 20 августа толпа поредела — вокруг Белого дома было всего несколько тысяч человек, полил проливной дождь…

Из Белого дома Егор вышел уже в пять-шесть часов утра.

Анатолия Чубайса путч тоже застал в Москве — он приехал из путешествия по Русскому Северу. Но 20-го числа он уже был в Питере, появившись в городе на своем «Запорожце» с разбитым стеклом. Из окна кабинета Чубайса в Ленсовете (а тогда он формально пребывал в статусе экономического советника Анатолия Собчака) выставили телевизор, чтобы люди узнавали о последних новостях. С подоконника этого кабинета на первом этаже потом выступил и Собчак. Член команды Чубайса Михаил Дмитриев, тогда уже российский депутат, вспоминал: «Что-то кричали в микрофон. Звонили по чубайсовской вертушке. Чувствовали себя сплоченной командой, в которой никто друг друга никогда не подведет».

БРОЖЕНИЕ

Существуют десятки, сотни, возможно, тысячи исторических документов, дневниковых записей, воспоминаний, «эпизодов» и «картинок» путча 1991 года, раскиданных по самым разным источникам. Но вот что интересно — за все эти годы не было предпринято ни одной попытки свести воедино весь этот массив материалов. Написать итоговую книгу о путче.

Какие-то сборники статей выходили сразу после путча, в ранние 90-е, но до сих пор ни серьезной исследовательской книги, ни даже романа или внятной экранизации тех событий не существует.

А ведь деталей, которые сами по себе кажутся сейчас совершенно уникальными, — предостаточно.

Такой деталью, например, был клич, брошенный среди радиолюбителей, — многие из них пришли в Белый дом со своими коротковолновыми любительскими станциями, чтобы обеспечить связь с внешним большим миром.

Пришла целая колонна «неформалов» с Арбата — хиппи и панки, ребята в кожаных косухах и с металлическими цепями, брейкдансеры и уличные артисты — командовал ими, кстати, ныне печально известный «Хирург»-Залдостанов, тогда лидер арбатских байкеров и неформалов, в следующей эпохе радикально изменивший свои взгляды на действительность.

Понятное дело, еду, которой питались защитники Белого дома, приносили не только окрестные сердобольные женщины, но и кооператоры.

Однако всплески отчаянного энтузиазма, включая остановленные на Садовом кольце автобусы и троллейбусы, которыми перегородили дорогу танкам, не отменяли весьма печальной общей картины. В Москву ввели несколько бронетанковых и пехотных моторизованных дивизий. Улицы столицы были наводнены бронетехникой. Люди пытались останавливать БМП, БТРы и танки просто руками, иногда даже ложились под гусеницы (сохранились эти рвущие душу кадры хроники) — но это плохо помогало, лишь задерживало движение на несколько минут. Мотопехотные труппы блокировали все правительственные здания, включая Белый дом на Краснопресненской набережной (его в первую очередь), все крупные редакции (включая «Огонек» и «Московские новости» — их в первую очередь), все системы коммуникации и связи, включая все радио- и телепередающие станции, телефон и телеграф. Казалось, пути назад, к прежней мирной жизни уже не будет. Однако солдат и техники оказалось такое количество, что вскоре они слились с возбужденной толпой, слились и перемешались.

Если попробовать одним словом обозначить процесс, которым было охвачено общество в эти три исторических дня, — этим словом будет «брожение».

Брожение охватило армию и силовые структуры — совсем не случайно один из военных руководителей путча, генерал Грачев, вел тайные переговоры с Ельциным и не ставил своих коллег в известность об этом. Не случайно генерал Лебедь не арестовал Ельцина и его окружение, хотя имел для этого и полномочия, и ресурсы. Не случайно появился майор Евдокимов, перешедший со своим батальоном на сторону Белого дома. Не случайно «Альфа» не пошла на штурм Белого дома сквозь толпу в ночь с 20 на 21 августа, хотя план штурма уже был утвержден и подписан.

Брожение охватило и региональные советские элиты —не случайно лидеры советских республик, включая балтийские, в те дни спешно прислали в Москву свои телеграммы о поддержке ГКЧП. А затем — тоже в течение нескольких дней, когда путчисты уже были арестованы, — заявили о своей независимости и выходе из состава СССР.

Скорость времени стала другой. Путчисты «проспали» изменения, произошедшие в стране: Крючков, руководитель КГБ, самой мощной спецслужбы в мире, был, например, убежден в том, что вся эта горбачевская «демократизация», новые политические институты, новые люди, пришедшие во власть, бурление «оппозиции» — это всё пена, происки Запада, ничтожные интеллигентские разговоры, не стоящие ни гроша фальшивые страсти, за которыми нет и не может быть народной поддержки. Когда он увидел, сколько людей вышло на улицы, он оцепенел.

Конечно, рассчитывали гэкачеписты и использовать в своих целях застарелый конфликт между Ельциным и Горбачевым. Однако в данном случае оба оказались по одну сторону баррикад.

Горбачев не оказал путчистам поддержки, на что они всё же рассчитывали. Ельцин же стал главным знаменем сопротивления. Его позиция, сформировавшаяся вокруг него народная сила создавали для заговорщиков очень тяжелую среду.

Фото Александра Неменова/ТАСС

Фото Александра Неменова/ТАСС

«МЫ ПРИШЛИ НА НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ»

Важный вопрос: почему именно после путча шансы Гайдара возглавить команду реформаторов так резко выросли? Почему именно на него обратили внимание в российском Белом доме?

Российские власти, и особенно российское правительство, были в некотором параличе. Впрочем, как и правительство союзное, преобразованное в «Комитет по оперативному управлению народным хозяйством» и в «Межреспубликанский экономический комитет». Обе структуры, что важно отметить, возглавлял российский премьер Иван Силаев. В обеих серьезную роль играл Григорий Явлинский, готовивший межреспубликанский экономический договор. Однако начиная с сентября (а может быть, даже раньше) Ельцин начал искать нового премьера. Об этом знали все.

Будущий реформатор со своим отцом Тимуром Аркадьевичем. Тем самым Тимуром, что со своей командой перевоспитывал Мишку Квакина. А во взрослой жизни он, кстати, был известным журналистом, военкором «Правды». Фото: Семейный архив

Будущий реформатор со своим отцом Тимуром Аркадьевичем. Тем самым Тимуром, что со своей командой перевоспитывал Мишку Квакина. А во взрослой жизни он, кстати, был известным журналистом, военкором «Правды». Фото: Семейный архив

Во время первого — и решающего — разговора с Гайдаром, уже осенью 1991-го, когда состоялось их знакомство, Ельцин осторожно спросил: кого Гайдар видит в составе кабинета?

Гайдар называл одну за другой фамилии. Никого из них (за редким исключением) Ельцин не знал, все это были люди совсем молодые, не имеющие никаких регалий. Ельцин спросил: почему Егор предлагает именно их? И Гайдар начал горячо ему рассказывать о том, что сейчас нужны абсолютно новые специалисты, с иными компетенциями, что вот Авен знает то-то и то-то, Нечаев — то-то, и наконец дошел до главного: «Поймите, Борис Николаевич, по сути, нам предстоит работать всего несколько месяцев, это будет очень короткое по времени правительство, которому предстоит провести ряд важнейших реформ, например отпуск цен, и они приведут к таким тяжелым социально-экономическим последствиям, что вряд ли мы удержимся дольше».

Ельцин смотрел внимательно и молчал. «Например, к каким?» — спросил он.

Быстрые темпы роста безработицы, падение уровня жизни, инфляция.

Ельцин спросил: сколько продлится этот тяжелый период?

Дальше мы можем сослаться на слова самого Гайдара.

Никогда, писал он во внутренней рецензии на биографию Ельцина в серии «ЖЗЛ», в разговоре с Борисом Николаевичем он не произносил слов «шоковая терапия» и никогда не называл ему конкретных сроков: год или меньше.

Откуда же взялись эти «полгода, максимум год», о которых потом неоднократно говорил Ельцин? Эту цифру — вообще говоря, взятую с потолка — могли ему подсказать другие люди.

…Так вот, у этого исторического разговора была одна интересная деталь.

Ельцин ни слова не возразил, когда Гайдар обозначил ему тему «камикадзе» и довольно ясную перспективу — что правительство реформ вряд ли продержится больше нескольких месяцев.

По всем законам жанра (и административного жанра, и человеческого, и любого другого) он должен был что-то сказать в ответ: так что ж, вы рассчитываете со мной работать всего полгода? Как же так, откуда у вас такой пессимизм, вы же молодой человек?

Но он ничего этого не сказал.

А вернее, было так: «Он скептически улыбнулся, махнул рукой — дескать, не на того напали», — вспоминал Гайдар.

Махнул рукой — и все-таки ничего не сказал.

Ельцин и Гайдар познакомились только осенью 1991-го, когда Борис Николаевич отчаянно искал человека, способного провести непопулярные реформы. В отличие от многих Егор Тимурович был готов взять на себя ответственность. Они быстро зауважали друг друга. Ф

Ельцин и Гайдар познакомились только осенью 1991-го, когда Борис Николаевич отчаянно искал человека, способного провести непопулярные реформы. В отличие от многих Егор Тимурович был готов взять на себя ответственность. Они быстро зауважали друг друга. Ф

Надо сказать, что примерно через год, когда Ельцин уже успел полюбить Гайдара, сродниться с ним, когда съезд через колено ломал его, заставляя отправить в отставку молодое правительство, Борис Николаевич, безусловно, вспомнил тот их разговор. Вспомнил — что, да, примерно так и договаривались. Вспомнил — и не пошел на роспуск съезда. Для его «рационального типа мышления» это был важный момент. Гайдар его заранее обо всем предупредил.

Однако тогда, в сентябре 1991-го, все были полны воодушевления и надежд.

КАК С ЧУБАЙСОМ ПОСТ ПРЕМЬЕРА ДЕЛИЛИ

Еще в марте 1991-го, до падения СССР, как вспоминал Сергей Васильев, состоялся очередной международный семинар по переходной экономике в Париже, который проводил французский ученый Ален Мадлен, будущий министр экономики Франции: «Там были Машиц, Глазьев, Авен, Гайдар… Когда мы ехали в аэропорт, Петя Авен подсел ко мне в автобусе и начал говорить о том, что нам надо готовиться к тому, чтобы войти в правительство, потому что Валентин Павлов (глава правительства СССР, пришедший после Николая Рыжкова, член ГКЧП позднее, запомнившийся населению конфискационной денежной реформой. -— прим. авт.) уже не сможет долго оставаться в правительстве. После него, рассуждал Петя, придет Аркадий Иванович Вольский. Он отпустит цены, вследствие этого слетит, и вот уже тогда нам придется заступать».

Это был польский сценарий «шоковой терапии» 1989 года: последнее коммунистическое правительство освобождает цены, первое либеральное занимается финансовой стабилизацией.

Интересно, что похожие надежды были у группы Явлинского. Об этом свидетельствует эпизод, что называется, из личной жизни молодых ребят.

Осенью 1991-го член команды Явлинского Сергей Иваненко, передавая, как тогда было принято у молодых семей, детскую кроватку члену команды Гайдара Владимиру Мау, высказался в том смысле, что «вот сейчас вам придется отпускать цены, потом вас снесут и придем уже мы делать нормальные реформы».

Мау передал этот разговор Гайдару. Посмеялись…

А вот еще один эпизод, характеризующий атмосферу того тревожного, но полного надежд ожидания. «В июне 1991-го Гайдар, навестив команду Глазкова в Репино (эта группа работала над так и не реализованным проектом Ленинградской зоны свободного предпринимательства. — прим. авт.), приехал домой к Чубайсу на его день рождения, — вспоминал Сергей Васильев. — И вот тут состоялся замечательный разговор по поводу того, кому же быть премьером. Чубайс говорил, что премьером должен стать Гайдар как интеллектуальный лидер, а Егор говорил, что премьером должен стать Толя, потому что он организационный гений».

Опять посмеялись.

Однако именно в этой схеме рассуждали тогда буквально все — приходит первое либеральное правительство, «команда камикадзе», она освобождает цены, принимает ряд других назревших, срочно необходимых указов — и уходит, а следующее правительство работает уже на этой, подготовленной ею почве.

Точно так же жил в этой схеме и сам Гайдар — он не планировал приходить в политику надолго.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Егор Гайдар и его команда не работали на КГБ. Они от него бегали

Журналисты Андрей Колесников и Борис Минаев в эфире Радио «Комсомольская правда» рассказали о тайнах жизни и смерти лидера российских либеральных реформаторов первой волны (подробнее)



Источник

Оцените статью